Пастырь Раввин Владимир
Эл.почта: schc@rambler.ru
Россия
с. Литовня






Алексей Милюков «По эту сторону потопа» — ГЛАВА 3. ПИЛТДАУНСКАЯ НАУКА (5)

Алексей Милюков - По эту сторону потопа

Повесть об одном удивительном музее,
где некоторые экспонаты можно потрогать руками,
а иные и при всём желании глазами не увидишь


5.

Понятно, что любое утверждение недорого стоит, если, не имея точек опоры и фактических обоснований, представляет собой лишь голые фантазии и вариации на тему «естественного» хода событий. Понятно, что в основу нового мировоззрения об эволюции нужно было взамен библейских положить какие-то другие аксиомы. Другие, но именно аксиомы, гранитные столпы нового прогрессивного учения.

Двумя такими аксиомами ко времени выхода в свет дарвиновского «Происхождения видов» («The Origin of Species») практически уже стали натурализм (естественность всех процессов, без вмешательства supernatural-сил) и актуализм-униформизм (неизменность законов природы и тождественность любых древних процессов нынешним).

Третью аксиому Дарвин не предлагал. Формально Дарвин предложил научному обществу лишь свое виденье механизма эволюционных преобразований – изменчивость, естественный отбор и наследование приобретенных признаков.

Но весь парадокс заключается в том, что дарвиновские концепции, более известные как теория эволюции, стали со временем непреложной и непоколебимой третьей аксиомой современного научного мировоззрения. В сакральном плане было завершено формирование некоей особой триады, как бы намеренно отличной от божественной – триады рационалистической аксиоматики сугубо материалистического мира, свободного от «вещей призрачного происхождения».

Если в 1859 году, в первой своей книге Дарвин импровизировал лишь на тему «видообразования» галапагосских вьюрков и бабочек-пядениц, то во второй книге, «Происхождение человека» («Descent of Man», 1871 г.) уже доводил начатое до логического конца, по типу: «А не замахнуться ли нам теперь на самого Вильяма, так сказать, Шекспира?». За 12 лет, прошедших с выхода первой «скромной» книги, дарвиновские идеи получили не то что широкую – а уже какую-то небывалую, бешеную популярность. Во второй книге Дарвин уже без обиняков «замахивался» на особый статус человека, объявляя его, человека, потомком волосатого двуногого животного существа.

Как бы там ни было, но научная гипотеза была высказана четко и недвусмысленно, с указанием направления исследований и попперовскими, как бы мы сейчас выразились, «предсказаниями» – в геологической летописи окаменелостей должно быть найдено бессчетное количество переходных эволюционных форм, плюс эволюционная теория должна безусловно, без всяких двусмысленностей объяснить наличие у человека альтруистических качеств. Несоблюдение хотя бы одного из этих условий Дарвин приравнивал к провалу его теории. Сегодня мы знаем, что оба дарвиновских критерия как раз безусловно провалены, но «дело Дарвина живет и побеждает». Следует, наверное, упомянуть и о том, что главным имеющимся доказательством своей теории Дарвин считал так называемый закон рекапитуляции Геккеля, оказавшийся впоследствии грубой научной ошибкой.

* * *

…Если мы окинем взглядом историю дарвинизма, то нетрудно заметить, что через всю эту историю, начиная с первых же дней, проходит какой-то странный лейтмотив, присутствует какой-то то ли намёк, то ли налёт постоянной нелепости, недоговоренности, неловкости и даже трагикомизма. Разумеется, что сам вопрос происхождения человека достоин пристального внимания – ведь здесь проходит линия фронта двух противостоящих мировоззрений, но…

Вся эта история становления и утверждения в науке дарвиновской теории как будто имеет больше отношения к театральным страстям на фоне картонных декораций, чем к другим, «обычным» историям утверждения новых теорий. И события здесь все какие-то сплошь гротескные – зуб предка, оказавшийся зубом свиньи, и изумившие всех рисунки, оказавшиеся подложными… И действующие персонажи здесь какие-то то ли чеховские, то ли карикатурно-детективные – капризные эксперты, сортирующие артефакты на «свои» и «чужие», католические священники-иезуиты, подпиливающие обезьяньи челюсти едва ли не при свете луны… Может быть, это мое личное субъективное ощущение, а может быть все это происходит оттого, что изначальная нелепость самой идеи (человека понизили даже не до какого-нибудь дельфина, а до идиотской обезьяны) навек наложила на все последующие события неистребимый отпечаток абсурда.

Нелепости начинаются с самого начала этой истории, множатся, плодятся и сопутствуют ей на протяжении ста пятидесяти лет. Представьте себе совсем еще юного Дарвина, до беседы с которым однажды снизошел его тогдашний кумир, известный геолог, профессор Седжвик. Точно по ситуации: «…старик Державин нас заметил». Можно себе представить, как хотелось юному Чарльзу при встрече поразить своего кумира тонкостью замечаний, логикой и остроумием! И юноша Дарвин поведал профессору самую захватывающую из всех своих историй – о находке, сделанной недавно его знакомым землекопом в песчаном карьере, а именно о древней раковине, удивительно напоминающей тропическую. Было, было чем удивить старика профессора – тропическая раковина в песчаном карьере, в самом центре Англии! Однако Седжвик повел себя весьма неожиданно, так сказать, «по-эволюционному» – вот уж воистину как будто закладывая на столетия вперед формулу отношения эволюционизма ко всем «неправильным» находкам. Известный геолог едва ли не скривился и изрек что-то типа: «А и выбрось свою раковину туда, где ее нашел!». «Как, что, почему?» – забеспокоился ошалевший Чарльз. – «Если бы в этой яме кто-то действительно нашел древнюю тропическую раковину, то грош цена была бы тогда всей нашей науке. Более того, это было бы просто настоящим несчастьем для нас и для геологии, потому что перевернуло бы с ног на голову всё, что мы до сих пор знали».

* * *

Что касается меня лично, то именно с этой сцены и с этих слов маститого профессора я бы начал отсчет «триумфального шествия» дарвиновской теории по городам и весям полутора последних столетий. Потому что именно это событие по иронии судьбы стало, пожалуй, лейтмотивом всей дальнейшей истории дарвинизма. Обладай Чарльз даром ясновиденья, он мог бы в тот момент увидеть «странное виденье грядущей поры», где «вставало вдали всё пришедшее после» – зной, жара, археологи, тенты, рабочие, деревянные столы, лица, палатки, ящики, черепа, кости, осколки керамики, заседания в научных собраниях, вопли отчаянья: «Да вы что! Я же нашёл всё это in situ!» – и вкрадчивые, но чуть нагловатые в своей уверенности голоса: «А и выбросьте свою находку туда, где вы ее нашли! Если бы это было правдой, то стало бы настоящим несчастьем для нас!».

Leave a Reply

You can use these HTML tags

<a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

  

  

  

Перед отправкой формы:
Human test by Not Captcha

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.